Художник Расих Ахметвалиев: "Я не знаю стопроцентной гармонии"

BULAVKA КУЛЬТУРА

О женщине, абстрактной живописи и красоте. 

 

 

Творчество Расиха Ахметвалиева не перестает восхищать тонкой, алхимической игрой одухотворенной абстракции и колоритной чувственности. Обладая собственным живописным языком, художник часто обращается к бесконечной теме женщины, постоянно возвращается к мистическим образам всадников, но признается, что не писал никогда кого-то конкретного…Во время встречи Расих не только рассказал историю своего пути в мире искусства, но и поделился философией жизни, в которой нет места абсолютному покою и гармонии. 

 

 

 

Здравствуйте, Расих! Спасибо, что нашли время для интервью. У Вас, конечно, очень большая и интересная история жизни и творчества. Жаль, что нельзя всё это уместить в формат журнала Bulavka, но мы будем рады рассказать нашим читателям наиболее важные моменты о Вас. Давайте начнем с истории создания легендарной творческой группы «Чингисхан». Как возникла эта идея? 

 

Добрый день! Да, с удовольствием расскажу историю. Это были 90-е годы, время перестройки и бурного развития, волна запретов в искусстве прошла, можно было везде выставляться. Дворцы культуры открылись, стало очень свободно, о нас печатали в журналах, наше творчество вызывало интерес. Мы были молодые, оказывались в разных художественных объединениях, и в какой-то момент уфимский художник Наиль Латфуллин предложил нашему кругу друзей создать свою группу. Первый состав «Чингисхана» – это художники Наиль Латфуллин, Василь Ханнанов, Ринат Харисов, я, мой брат Ильдар Ахметвалиев, Мирас Давлетбаев и Ильдар Бикбулатов. Нас всех объединяли дружба и любовь к искусству: так мы создали творческую группу «Чингисхан». 

Первая выставка наша была в Питере, в 90-ом году, во Дворце культуры им. И.И. Газа, вся история оттуда началась. Там выставлялся питерский андеграунд, это было раскрученное, культовое место. С выставкой нам помог художник Ян Крыжевский. А через год мы сделали выставку «ТатАрт» в Мраморном зале Этнографического музея Санкт-Петербурга. Потом «ТатАрт» привезли в Казань, и только после этого мы выставились в Уфе. 

 

Как творчество «Чингисхана» восприняли в Питере?

 

Хорошая была реакция, все удивились очень, говорили, что мы крутые ребята. К тому же там в Питере, на Пушкина 10, уже работали уфимские художники Ян Крыжевский, Владимир Жигулин, и Юрий Шевчук занимался музыкой, в общем была уфимская тусовка. Про нас даже фильмы снимали.

 

А посмотреть можно где-то?

 

Не знаю. Снимали немцы, я слышал, что крутили эти сюжеты по спутниковым каналам. И нас звали уже тогда выставляться в западные галереи, но письма не доходили, мы только потом узнали, что, оказывается, были приглашения.  

 

Расскажите немного про галерею «Мирас». Как она была создана?

 

Это были 93-94-е годы, группа «Чингисхан» уже активно существовала. Мы успели пожить в Америке, показать свои работы в Вене, Зальцбурге, Стамбуле. В Уфе на тот момент галереи как таковой не было, но работало место, где продавали предметы искусства, этим занимались Нина Исанбердина и Наталья Батырова. У нас была с ними встреча, мы услышали много хвалебных слов в свой адрес и получили предложение выставляться и совместно учредить галерею «Мирас». Мы были рады, что у нас появилось пространство, где мы могли регулярно показывать свои работы. Многое потом произошло, поменялся состав, сейчас галереей руководят Ольга Рамазанова и Виолетта Ибатуллина. И на сегодняшний день галерея «Мирас» является одной из лучших в республике, там проходят прекрасные выставки. 

 

 

 

Вы ведь один из немногих уфимских художников, у которого был уникальный опыт работы за границей…Поделитесь впечатлениями жизни в Америке и во Франции, это очень интересно.  

 

Когда мы делали выставку в Питере, то познакомились с питерскими ребятами, которые были очень близки к искусству, и они дружили с Виктором Цоем и Борисом Гребенщиковым. Они увидели в нас большой потенциал, и когда начали закупать первые работы «Чингисхана», то предложили нам поехать в Америку, так как они там учились в Христианской школе, в штате Оклахома. В 90-ом году мы первый раз выезжали за границу и, конечно, это было счастьем – побывать в музее Гуггенхайма в Нью-Йорке, в Метрополитен-музее. Это был очень хороший опыт для нас, мы и не мечтали о таком. Прожил я в Америке 4 месяца. 

В 2002 году я получил предложение от французской сети Galeries Bartoux, имеющей филиалы в разных городах мира. Её владелец Робер Барту предложил мне эксклюзивный контракт на 10 лет, но я подписал его на год, а потом пролонгировал. 

 

 

 

 


 Я думал, что приеду во Францию, посмотрю музеи, в Лувр зайду, порисую и уеду домой, но в итоге прожил там 8 лет и вернуться оказалось очень сложно.

 

 

 

ч

 

Почему?

 

Потому что были созданы все условия для работы и любые вопросы, в том числе материальные, было легко решать. 

 

А как Робер узнал о Вас?

 

Благодаря моей знакомой Гузель из Уфы, которая жила во Франции. У неё был мой каталог, она зашла в галерею Bartoux и показала его Роберу, и он сразу начал меня искать. Я на тот момент участвовал в московской выставке «Арт-Москва», Робер приехал, мы встретились, он предложил мне приехать во Францию и посмотреть его галереи. Через 10 дней я уже был там. Это, конечно, достаточно красивая история, за которую я очень благодарен судьбе. И для меня важно, что независимо от того, где я нахожусь, картины живут собственной жизнью, ведь пока я работал во Франции, мои работы успели разойтись по всему миру.

 

Семья осталась в России?

 

Семья была со мной во Франции, мы жили в двух странах. Я жил в Онфлёре и Париже практически постоянно, приезжал в родные края раз в полгода на пару недель. 

 

Вы чувствовали тоску по родине?

 

Да, но связь с родиной я никогда не терял, продолжал выставляться в России. И здесь были мои близкие и друзья, которые для меня, конечно, многое значат.

 

То есть Вы бы не смогли остаться жить во Франции навсегда? 

 

У меня изначально не было такой задачи – уехать из России. Когда я вовлекся в новую жизнь, то в какой-то момент понял, что мне обязательно нужно пройти западную школу арт-бизнеса – отношения с галеристами, участие в международных выставках. Кроме того, у меня были очень интересные знакомые и друзья, среди них встречались даже ученики известного французского художника Жоржа Руо. Еще я мог ездить в разные страны и свободно посещать крупные выставки, это было очень интересно. Мне посчастливилось побывать на Венецианской биеннале, на выставках в Брюсселе, Лондоне, на «Арт-Базеле». Туда съезжались самые известные арт-дилеры и художники со всего мира. Это была моя работа, мне нужно было пройти этот путь. Сегодня я тоже продолжаю работать с Францией, сотрудничаю с Максом Ланиадо (Visio Dell'Arte – Max Laniado Gallery). 

 

А как Ваше творчество восприняли во Франции?

 

Мне как раз это самому было интересно. Я ведь не знал языка, по-английски плохо говорю, но художник сильно в этом и не нуждается: наш язык – это картина. На тот момент в творческих кругах в России я уже получил некое признание, но думал, вдруг просто я сам сильно влияю на отношение к себе, может, внушаю и говорю всем, что я крутой художник (смеётся). Поэтому мне было любопытно посмотреть на себя глухонемого в чужой стране. Хочу подчеркнуть, что я очень благодарен Роберу, он прекрасный человек и галерист. Сам он был в восторге от того, что нашел меня. Ему тоже была интересна реакция публики, и он вешал мои картины на самых видных местах галереи. Наверно, Робер больше меня радовался тому, что людям нравилось, а я-то был ещё не готов к этому, было много вопросов. Нужно было привыкать к новому ритму и месту, к другим краскам. 

 

 

 


Я ведь был выброшен судьбой в совершенно незнакомую среду, пусть в ней и создали идеальные условия, но внутренне было непросто. 

 

 

 

У Вас, конечно, потрясающий собственный стиль в живописи. Ваш почерк всегда узнаваем. Ограничение конкретным направлением Вам чуждо? 

 

Спасибо. Да, дело в том, что живописная стилистика и культура, выработанные веками, уже внутри, если художник принимает это. Другой вопрос, на каком уровне этим всем обладать, но потребности думать об этом нет. Это как с дыханием: ты же не думаешь, когда дышишь, что вот сейчас надо сделать вдох, а то кислород закончится. С живописью примерно тоже самое.

 

Вы сразу поняли, что Ваше призвание – быть художником? 

 

Я с детства рисовал, ещё не получив образования. Меня никто не мучил и сильно не учил, в этом моя свобода и заключается, наверно. Может, и говорили что-то, но я не слышал, органически не воспринимал то, что считал неуместным или глупым. Мне просто нравилось рисовать.

 

Вы как-то формулируете для себя смысл творчества или целостно воспринимаете, как поток, особо не рефлексируя? 

 

Есть какие-то внутренние переживания, но сам себе ведь эти вопросы не задаешь или решаешь их всегда опосредованно. Это всё очень зыбко, внутренняя работа вроде есть, но для художника, в отличие мне кажется, например, от писателя, внутренний диалог важно вовремя закрыть. Мне близко понятие внутренней тишины, это что-то вроде восточного Дао, Великой Пустоты, которая сама дает ответы, если нужно.

 

Как Вы понимаете историю искусств? 

 

Это история развития художественной мысли и даже история цивилизации вообще. Человек сидит в джинсах и кедах, думает, что это и есть он, хотя это история обуви на нём, история ткани. Прическа, разговоры, речь, сама грамматика языка – это всё история, то есть мы сотканы из такой истории цивилизации, в моем понимании.

 

Как Вы пришли к этому удивительно красивому сочетанию абстрактного и фигуративного? 

 

В более юном возрасте я прошел через увлечения разными художественными и философскими школами, и с годами понял, как именно мне нравится работать. Одно дело, когда ты создаешь рисунок и раскрашиваешь его, то есть сначала появляется эскиз, потом его увеличивают на формат, тонально разрабатывают – это академический подход. Я работаю иначе: в любой момент позволяю себе по-новому взглянуть на картину, увидеть её как этап и не зацикливаться. Обычно я с удовольствием этим занимаюсь, потому что есть задача найти совершенно новое качество того же, вчерашнего.

Что касается абстрактной живописи, я когда-то думал, что она возникает как отдельный стиль, но потом осознал, что и реалистичная картина тоже глубоко абстрактна, например, работы Леонардо да Винчи. Почему великие произведения искусства веками трогают душу и поражают своей недостижимостью? Потому что они глубоко абстрактны. И, на мой взгляд, все самые хорошие вещи в искусстве имеют абстрактную составляющую. В каком-то смысле абстракция – это математика, формулы, которыми любой человек может пользоваться, ставить свои значения, и для него они будут работать. Картина «работает» тогда, когда становится значимой для многих. Произведение искусства, лишенное пластики абстрактного, исчезает и не держит внимания зрителя. Поэтому я думаю, что не надо рассматривать абстрактную живопись в ином контексте. 

 

 

 

 

 

 

А бывает, что картина начинает сама диктовать принцип работы с собой?

 

Да, но можно либо подчиниться, либо нет. Это снова работа над собой – я сам решаю, дать картине владеть над собой или переключиться, не усиливая её ценность. 

 

Одна из Ваших любимых тем творчества – это женский образ. Вас может спонтанно вдохновить любая женщина, или Вы ищите конкретные образы для картин?

 

Тема женщины – это и есть тема искусства. Это осознание самой жизни, ведь она все равно от женщины идет. Дело в том, что я портреты ведь как таковые не пишу и сам думал, чем же я занимаюсь-то? 

 

Изучением женщины?

 

Их невозможно изучить, в этом закопаешься и придет конец – это точно! Некоторые говорят, что мужчина и женщина – это разные планеты, но я все же думаю, что если мужчина возникает от женщины, то, пардон, какие же это разные планеты? Покажите мне мужчину, который сам себя сделал, тогда я возьму свои слова обратно. Поэтому для меня женщина и есть жизнь, её так надо воспринимать, но копаться в женских мозгах – это занятие достаточно сложное и не нужное. Меня иногда спрашивают, кого я рисую, а я на самом деле кого-то конкретного не рисовал, но через образ женщины можно передавать саму жизнь. К тому же бывают ведь очень красивые женщины и этот удивительный факт невозможно не заметить. Сколько бы ты философом ни был, но от юности и красоты куда ты денешься? Никуда. Я в данном случае имею в виду поэтическое восприятие женских образов, созерцательное. 

 

 

 

 

 

 

С


                 Женщина – это жизнь, которую создал Бог. Пусть природа будет Богом, как бы ни говорили, но не восхищаться этим невозможно.

 

 

 

Не удивительно, что Ваше творчество обожают женщины, ведь в нём просвечивается это трепетное отношение и особое понимание сущности женской природы. А красота для Вас тоже лишена идеалов и концепций?

 

Конечно. Это одномоментно – пытаться найти красоту в чем-то конкретном. Вот, например, находят красоту в рамках конкурса «Мисс Мира», я об этом. Такой подход решает другие задачи, есть конкретный интерес и определенный уровень пропаганды. Я не против, но у этого есть название – технология. Технология красоты. По большому счету, в философском понимании, отношения к красоте это не имеет никакого. Она у всех своя. В африканских странах женщины выбивают себе передние зубы и это считается красивым. Это круто, представляешь, да? Как они воспринимают красоту? Любая красота по большому счету навязывается. Обществом, искусством, медиа. 

 

Что для Вас гармония?

 

Гармония – это процесс, я не знаю 100%-ой гармонии. Иной раз кажется, что обладаешь достаточным внутренним покоем, а потом вновь приходят волнение и новые вопросы. И понимаешь, что если у океана приливов и отливов нет, то он же в болото может превратиться. Надо уметь жить вопросами… Мне нравится такая притча. Приходит один человек к монаху и говорит: 

-Я хочу стать духовно развитым и достичь просветления. Сколько лет мне для этого нужно? 

-Ну, лет шесть точно, – отвечает монах.

-Это большой срок! А можно я буду как-то более усиленно заниматься?

-Можно.

-Тогда через сколько лет я достигну просветления? 

-Тогда лет через десять.

 

Очень классно, спасибо. Сама жизнь гораздо мудрее нас, это особенно сильно чувствуется после разговора с Вами. 

 

Да, это просто надо признать. Я признал и понял, что это… (подбирает слово).

 

Удобно?

 

Да, верно, удобно плыть по течению. То есть дело не в том, что я хороший, а в том, что это удобно (улыбается). Понимаешь, да? 

 

Но где-то ведь надо быть решительным как воин?

 

Только на мгновение. 

 

 

 

 

 

f


Всю жизнь быть решительным смысла нет, она этого не диктует. Схватка воина – это короткий миг.

 

 

 

 

Последний вопрос традиционно про Уфу, о любви и боли. Чего Вам не хватает в этом городе?

 

Уфу я люблю, но меня сильно беспокоит, что нет целостного подхода к городу как к единому организму. Например, на улице Карла Маркса срубили деревья, чтобы машины проезжали, а улочки остались узкие. С крыши лед падает, а расстояния на тротуарах, куда отбежать если что, нет, то есть человека льдиной может просто убить. Около Авиационного института расширили улицу, чтобы студенты могли ставить машины. В итоге мест все равно не хватает, но деревьев было ради этого вырублено много, тротуары стали узкими. Где-то дорога закрыта досками, женщина с коляской пройти не сможет. Центр по идее должен быть предназначен для людей, а не для машин. Конечно, преобразования происходят, но хотелось бы, чтобы они делались всегда с любовью. Нельзя в одном месте проявить сверхзаботу, а в другом – ни о чем не побеспокоиться. Городскую жизнь важно шаг за шагом преобразовывать, чтобы она была по-настоящему разумной. Это мои пожелания. 

 

Большое спасибо за встречу, Расих! Желаем Вам всех благ.

 

Информация о художнике Расихе Ахметвалиеве

 

 

 

 

Текст: Адель Раппорт


Яндекс.Метрика