Художник Расих Ахметвалиев: "Я не знаю стопроцентной гармонии"

BULAVKA PROJECT ЛЮДИ

Творчество Расиха Ахметвалиева не перестает восхищать тонкой, алхимической игрой одухотворенной абстракции и колоритной чувственности. Обладая собственным живописным языком, художник часто обращается к бесконечной теме женщины, постоянно возвращается к мистическим образам всадников, но признается, что не писал никогда кого-то конкретного…Во время встречи Расих не только рассказал историю своего пути в мире искусства, но и поделился философией жизни, в которой нет места абсолютному покою и гармонии. 

Здравствуйте, Расих! Спасибо, что нашли время для интервью. У Вас, конечно, очень большая и интересная история жизни и творчества. Жаль, что нельзя всё это уместить в формат журнала Bulavka, но мы будем рады рассказать нашим читателям наиболее важные моменты о Вас. Давайте начнем с истории создания легендарной творческой группы «Чингисхан». Как возникла эта идея? 

 

Добрый день! Да, с удовольствием расскажу историю. Это были 90-е годы, время перестройки и бурного развития, волна запретов в искусстве прошла, можно было везде выставляться. Дворцы культуры открылись, стало очень свободно, о нас печатали в журналах, наше творчество вызывало интерес. Мы были молодые, оказывались в разных художественных объединениях, и в какой-то момент уфимский художник Наиль Латфуллин предложил нашему кругу друзей создать свою группу. Первый состав «Чингисхана» – это художники Наиль Латфуллин, Василь Ханнанов, Ринат Харисов, я, мой брат Ильдар Ахметвалиев, Мирас Давлетбаев и Ильдар Бикбулатов. Нас всех объединяли дружба и любовь к искусству: так мы создали творческую группу «Чингисхан». 

Первая выставка наша была в Питере, в 90-ом году, во Дворце культуры им. И.И. Газа, вся история оттуда началась. Там выставлялся питерский андеграунд, это было раскрученное, культовое место. С выставкой нам помог художник Ян Крыжевский. А через год мы сделали выставку «ТатАрт» в Мраморном зале Этнографического музея Санкт-Петербурга. Потом «ТатАрт» привезли в Казань, и только после этого мы выставились в Уфе. 

 

Как творчество «Чингисхана» восприняли в Питере?

 

Хорошая была реакция, все удивились очень, говорили, что мы крутые ребята. К тому же там в Питере, на Пушкина 10, уже работали уфимские художники Ян Крыжевский, Владимир Жигулин, и Юрий Шевчук занимался музыкой, в общем была уфимская тусовка. Про нас даже фильмы снимали.

 

А посмотреть можно где-то?

 

Не знаю. Снимали немцы, я слышал, что крутили эти сюжеты по спутниковым каналам. И нас звали уже тогда выставляться в западные галереи, но письма не доходили, мы только потом узнали, что, оказывается, были приглашения.  

 

Расскажите немного про галерею «Мирас». Как она была создана?

 

Это были 93-94-е годы, группа «Чингисхан» уже активно существовала. Мы успели пожить в Америке, показать свои работы в Вене, Зальцбурге, Стамбуле. В Уфе на тот момент галереи как таковой не было, но работало место, где продавали предметы искусства, этим занимались Нина Исанбердина и Наталья Батырова. У нас была с ними встреча, мы услышали много хвалебных слов в свой адрес и получили предложение выставляться и совместно учредить галерею «Мирас». Мы были рады, что у нас появилось пространство, где мы могли регулярно показывать свои работы. Многое потом произошло, поменялся состав, сейчас галереей руководят Ольга Рамазанова и Виолетта Ибатуллина. И на сегодняшний день галерея «Мирас» является одной из лучших в республике, там проходят прекрасные выставки. 

 

Вы ведь один из немногих уфимских художников, у которого был уникальный опыт работы за границей…Поделитесь впечатлениями жизни в Америке и во Франции, это очень интересно.  

 

Когда мы делали выставку в Питере, то познакомились с питерскими ребятами, которые были очень близки к искусству, и они дружили с Виктором Цоем и Борисом Гребенщиковым. Они увидели в нас большой потенциал, и когда начали закупать первые работы «Чингисхана», то предложили нам поехать в Америку, так как они там учились в Христианской школе, в штате Оклахома. В 90-ом году мы первый раз выезжали за границу и, конечно, это было счастьем – побывать в музее Гуггенхайма в Нью-Йорке, в Метрополитен-музее. Это был очень хороший опыт для нас, мы и не мечтали о таком. Прожил я в Америке 4 месяца. 

В 2002 году я получил предложение от французской сети Galeries Bartoux, имеющей филиалы в разных городах мира. Её владелец Робер Барту предложил мне эксклюзивный контракт на 10 лет, но я подписал его на год, а потом пролонгировал. 

 

 Я думал, что приеду во Францию, посмотрю музеи, в Лувр зайду, порисую и уеду домой, но в итоге прожил там 8 лет и вернуться оказалось очень сложно. 

 

Почему?

 

Потому что были созданы все условия для работы и любые вопросы, в том числе материальные, было легко решать. 

 

А как Робер узнал о Вас?

 

Благодаря моей знакомой Гузель из Уфы, которая жила во Франции. У неё был мой каталог, она зашла в галерею Bartoux и показала его Роберу, и он сразу начал меня искать. Я на тот момент участвовал в московской выставке «Арт-Москва», Робер приехал, мы встретились, он предложил мне приехать во Францию и посмотреть его галереи. Через 10 дней я уже был там. Это, конечно, достаточно красивая история, за которую я очень благодарен судьбе. И для меня важно, что независимо от того, где я нахожусь, картины живут собственной жизнью, ведь пока я работал во Франции, мои работы успели разойтись по всему миру.

Семья осталась в России?

 

Семья была со мной во Франции, мы жили в двух странах. Я жил в Онфлёре и Париже практически постоянно, приезжал в родные края раз в полгода на пару недель. 

 

Вы чувствовали тоску по родине?

 

Да, но связь с родиной я никогда не терял, продолжал выставляться в России. И здесь были мои близкие и друзья, которые для меня, конечно, многое значат.

 

То есть Вы бы не смогли остаться жить во Франции навсегда? 

 

У меня изначально не было такой задачи – уехать из России. Когда я вовлекся в новую жизнь, то в какой-то момент понял, что мне обязательно нужно пройти западную школу арт-бизнеса – отношения с галеристами, участие в международных выставках. Кроме того, у меня были очень интересные знакомые и друзья, среди них встречались даже ученики известного французского художника Жоржа Руо. Еще я мог ездить в разные страны и свободно посещать крупные выставки, это было очень интересно. Мне посчастливилось побывать на Венецианской биеннале, на выставках в Брюсселе, Лондоне, на «Арт-Базеле». Туда съезжались самые известные арт-дилеры и художники со всего мира. Это была моя работа, мне нужно было пройти этот путь. Сегодня я тоже продолжаю работать с Францией, сотрудничаю с Максом Ланиадо (Visio Dell'Arte – Max Laniado Gallery). 

 

А как Ваше творчество восприняли во Франции?

 

Мне как раз это самому было интересно. Я ведь не знал языка, по-английски плохо говорю, но художник сильно в этом и не нуждается: наш язык – это картина. На тот момент в творческих кругах в России я уже получил некое признание, но думал, вдруг просто я сам сильно влияю на отношение к себе, может, внушаю и говорю всем, что я крутой художник (смеётся). Поэтому мне было любопытно посмотреть на себя глухонемого в чужой стране. Хочу подчеркнуть, что я очень благодарен Роберу, он прекрасный человек и галерист. Сам он был в восторге от того, что нашел меня. Ему тоже была интересна реакция публики, и он вешал мои картины на самых видных местах галереи. Наверно, Робер больше меня радовался тому, что людям нравилось, а я-то был ещё не готов к этому, было много вопросов. Нужно было привыкать к новому ритму и месту, к другим краскам. Я ведь был выброшен судьбой в совершенно незнакомую среду, пусть в ней и создали идеальные условия, но внутренне было непросто. 

 

У Вас, конечно, потрясающий собственный стиль в живописи. Ваш почерк всегда узнаваем. Ограничение конкретным направлением Вам чуждо? 

 

Спасибо. Да, дело в том, что живописная стилистика и культура, выработанные веками, уже внутри, если художник принимает это. Другой вопрос, на каком уровне этим всем обладать, но потребности думать об этом нет. Это как с дыханием: ты же не думаешь, когда дышишь, что вот сейчас надо сделать вдох, а то кислород закончится. С живописью примерно тоже самое.

 

Вы сразу поняли, что Ваше призвание – быть художником? 

 

Я с детства рисовал, ещё не получив образования. Меня никто не мучил и сильно не учил, в этом моя свобода и заключается, наверно. Может, и говорили что-то, но я не слышал, органически не воспринимал то, что считал неуместным или глупым. Мне просто нравилось рисовать.

Я ведь был выброшен судьбой в совершенно незнакомую среду, пусть в ней и создали идеальные условия, но внутренне было непросто. 

Вы как-то формулируете для себя смысл творчества или целостно воспринимаете, как поток, особо не рефлексируя? 

 

Есть какие-то внутренние переживания, но сам себе ведь эти вопросы не задаешь или решаешь их всегда опосредованно. Это всё очень зыбко, внутренняя работа вроде есть, но для художника, в отличие мне кажется, например, от писателя, внутренний диалог важно вовремя закрыть. Мне близко понятие внутренней тишины, это что-то вроде восточного Дао, Великой Пустоты, которая сама дает ответы, если нужно.

 

Как Вы понимаете историю искусств? 

 

Это история развития художественной мысли и даже история цивилизации вообще. Человек сидит в джинсах и кедах, думает, что это и есть он, хотя это история обуви на нём, история ткани. Прическа, разговоры, речь, сама грамматика языка – это всё история, то есть мы сотканы из такой истории цивилизации, в моем понимании.

 

Как Вы пришли к этому удивительно красивому сочетанию абстрактного и фигуративного? 

 

В более юном возрасте я прошел через увлечения разными художественными и философскими школами, и с годами понял, как именно мне нравится работать. Одно дело, когда ты создаешь рисунок и раскрашиваешь его, то есть сначала появляется эскиз, потом его увеличивают на формат, тонально разрабатывают – это академический подход. Я работаю иначе: в любой момент позволяю себе по-новому взглянуть на картину, увидеть её как этап и не зацикливаться. Обычно я с удовольствием этим занимаюсь, потому что есть задача найти совершенно новое качество того же, вчерашнего.

 

Что касается абстрактной живописи, я когда-то думал, что она возникает как отдельный стиль, но потом осознал, что и реалистичная картина тоже глубоко абстрактна, например, работы Леонардо да Винчи. Почему великие произведения искусства веками трогают душу и поражают своей недостижимостью? Потому что они глубоко абстрактны. И, на мой взгляд, все самые хорошие вещи в искусстве имеют абстрактную составляющую. В каком-то смысле абстракция – это математика, формулы, которыми любой человек может пользоваться, ставить свои значения, и для него они будут работать. Картина «работает» тогда, когда становится значимой для многих. Произведение искусства, лишенное пластики абстрактного, исчезает и не держит внимания зрителя. Поэтому я думаю, что не надо рассматривать абстрактную живопись в ином контексте. 

 

 

А бывает, что картина начинает сама диктовать принцип работы с собой?

 

Да, но можно либо подчиниться, либо нет. Это снова работа над собой – я сам решаю, дать картине владеть над собой или переключиться, не усиливая её ценность. 

 

Одна из Ваших любимых тем творчества – это женский образ. Вас может спонтанно вдохновить любая женщина, или Вы ищите конкретные образы для картин?

 

Тема женщины – это и есть тема искусства. Это осознание самой жизни, ведь она все равно от женщины идет. Дело в том, что я портреты ведь как таковые не пишу и сам думал, чем же я занимаюсь-то? 

 

Изучением женщины?

 

Их невозможно изучить, в этом закопаешься и придет конец – это точно! Некоторые говорят, что мужчина и женщина – это разные планеты, но я все же думаю, что если мужчина возникает от женщины, то, пардон, какие же это разные планеты? Покажите мне мужчину, который сам себя сделал, тогда я возьму свои слова обратно. Поэтому для меня женщина и есть жизнь, её так надо воспринимать, но копаться в женских мозгах – это занятие достаточно сложное и не нужное. Меня иногда спрашивают, кого я рисую, а я на самом деле кого-то конкретного не рисовал, но через образ женщины можно передавать саму жизнь. К тому же бывают ведь очень красивые женщины и этот удивительный факт невозможно не заметить. Сколько бы ты философом ни был, но от юности и красоты куда ты денешься? Никуда. Я в данном случае имею в виду поэтическое восприятие женских образов, созерцательное. 

 

Не удивительно, что Ваше творчество обожают женщины, ведь в нём просвечивается это трепетное отношение и особое понимание сущности женской природы. А красота для Вас тоже лишена идеалов и концепций?

 

Конечно. Это одномоментно – пытаться найти красоту в чем-то конкретном. Вот, например, находят красоту в рамках конкурса «Мисс Мира», я об этом. Такой подход решает другие задачи, есть конкретный интерес и определенный уровень пропаганды. Я не против, но у этого есть название – технология. Технология красоты. По большому счету, в философском понимании, отношения к красоте это не имеет никакого. Она у всех своя. В африканских странах женщины выбивают себе передние зубы и это считается красивым. Это круто, представляешь, да? Как они воспринимают красоту? Любая красота по большому счету навязывается. Обществом, искусством, медиа. 

Всю жизнь быть решительным смысла нет, она этого не диктует. Схватка воина – это короткий миг. 

Гармония – это процесс, я не знаю 100%-ой гармонии. Иной раз кажется, что обладаешь достаточным внутренним покоем, а потом вновь приходят волнение и новые вопросы. И понимаешь, что если у океана приливов и отливов нет, то он же в болото может превратиться. Надо уметь жить вопросами… Мне нравится такая притча. Приходит один человек к монаху и говорит: 

-Я хочу стать духовно развитым и достичь просветления. Сколько лет мне для этого нужно? 

-Ну, лет шесть точно, – отвечает монах.

-Это большой срок! А можно я буду как-то более усиленно заниматься?

-Можно.

-Тогда через сколько лет я достигну просветления? 

-Тогда лет через десять.

Сама жизнь гораздо мудрее нас, это особенно сильно чувствуется после разговора с Вами. 

 

Да, это просто надо признать. Я признал и понял, что это… (подбирает слово).

 

Удобно?

 

Да, верно, удобно плыть по течению. То есть дело не в том, что я хороший, а в том, что это удобно (улыбается). Понимаешь, да? 

 

Но где-то ведь надо быть решительным как воин?

 

Только на мгновение. Всю жизнь быть решительным смысла нет, она этого не диктует. Схватка воина – это короткий миг. 

 

Последний вопрос традиционно про Уфу, о любви и боли. Чего Вам не хватает в этом городе?

 

Уфу я люблю, но меня сильно беспокоит, что нет целостного подхода к городу как к единому организму. Например, на улице Карла Маркса срубили деревья, чтобы машины проезжали, а улочки остались узкие. С крыши лед падает, а расстояния на тротуарах, куда отбежать если что, нет, то есть человека льдиной может просто убить. Около Авиационного института расширили улицу, чтобы студенты могли ставить машины. В итоге мест все равно не хватает, но деревьев было ради этого вырублено много, тротуары стали узкими. Где-то дорога закрыта досками, женщина с коляской пройти не сможет. Центр по идее должен быть предназначен для людей, а не для машин. Конечно, преобразования происходят, но хотелось бы, чтобы они делались всегда с любовью. Нельзя в одном месте проявить сверхзаботу, а в другом – ни о чем не побеспокоиться. Городскую жизнь важно шаг за шагом преобразовывать, чтобы она была по-настоящему разумной. Это мои пожелания. 

 

Текст: Адель Раппорт


Яндекс.Метрика